Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

XIII

ДРУЖБА

ЖАН-ФРАНСУА ВЗЛЕТЕЛ по вьющейся лестнице, сапоги ударяли по камням столь стремительно, что его отряд рабов-мечников силился поспеть. Агония в его истерзанном низу утихла теперь до грызущей ноющей боли, но он всё же тяжело дышал, одолев лестницу. Историк вышел в величавый коридор замка наверху, хромая мимо дверей Федры и Мане, и грозные близнецы безмолвно его разглядывали.

Стайка бессмертных придворных в цветах Честейн собралась там. Болтовня стихла, когда он появился, и несколько возмущённых взглядов было нацелено в его сторону, шепотки щекотали холодную кожу. Среди подхалимов и улыбчивых убийц двора Марго Жан-Франсуа заметил дюжину незнакомых лиц. Все они были прекрасны, облачены в бархат, и шёлк, и восхитительно обтягивающую кожу, и на лацканах и манжетах он приметил узоры из змей и роз. Но, несмотря на инстинктивную враждебность, что он ощутил от присутствия столь многих чужаков в его доме, маркиз направился к тронному залу, едва удостоив кого-либо взглядом.

— Дядя, ты слышал…

— Не сейчас, Николетта, — пропел он, выскользнув из объятий кровной племянницы.

Николетта надула губы, прижав свою маленькую крысо-собачку к груди, явно разочарованная его отказом потакать её жажде сплетен. Но Жан-Франсуа не обратил внимания, хромая сквозь собравшийся двор и вверх по величавой лестнице, гадая, сколь быстро нёсся бы теперь его пульс, бейся ещё его мёртвое сердце.

Хоть буря снаружи и бушевала неослабно, сама ночь теперь угасала. Рассвет слабо постукивал костяшками по высоким витражным окнам, и мутные тени в радужных цветах длинно тянулись по полу. Шаги Жан-Франсуа отдавались эхом под высоко вознесёнными потолками, пока он восходил по четырём высящимся ярусам замка, мимо прекрасных фресок, что украшали стены; небо, и земля, и всё меж ними. Достигнув высочайшего яруса Суль-Аддира, тех голых стен, украшенных портретами, что он столь любовно написал, историк помедлил миг — оправить сюртук, пригладить золотые локоны. Рабам у тронного зала его матери было явно не по себе, лица пепельны под шлемами. Жан-Франсуа увидел пятна крови на ковре, когда приблизился к высящимся дверям. Он был уже достаточно знаком с её ароматом, чтобы точно знать, кому она принадлежит.

Двери отворили, и один из стражей возгласил:

— Маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн, историк Её Милости, Марго Честейн, Первой и Последней Сего Имени, Неумирающей Императрицы Волков и Людей.

Жан-Франсуа кивнул в благодарность, поправив шейный платок. Он уделил в тот миг мысль Мелине — в прошлый раз, когда он входил в эту палату, его объявляла она, его мажордома. Знай он лишь, что то был её последний…

Что? — спросил он себя. Притворился бы ты, будто тебе не всё равно?

Беды червей волков не заботят.

Присутствие поразило маркиза, как только он переступил порог, точно поцелуй нового любовника в затылок. Жан-Франсуа содрогнулся, входя в величавую палату за ним. Прекрасная песнь одинокого кастрата плыла из теней, столпы тянулись в темень вверху. Река багряного ковра отмечала дорогу вперёд, и Жан-Франсуа приметил ещё пятна крови у себя под ногами.

С томом в руках он шёл к помосту в конце комнаты. Чем ближе он подходил, тем больше то восхитительное тепло угасало, ведя бой со стужей, что висела глубже, древнее, в воздухе. Трон Марго ждал впереди, и великолепный, хоть и не вполне правдоподобный, портрет Императрицы, что он написал, высился за ним. Она глядела на него с холста, та Императрица Волков и Людей, глаза черны, как избитые бурей небеса вверху.

Вокруг трона у её ног ждали семь фигур.

Первые четыре — её волки, разумеется. Зломыслие. Храбрость. Благоразумие. Верность. Чёрные и свирепые, они разлеглись на помосте, кроваво-красные глаза следили за маркизом.

Его мать — следом, блистательная на своём троне, не сводящая с него глаз. Императрица Марго была облачена в великолепное платье полночной черноты, тёмные жемчуга на шее и вплетены в косы. Она вернулась со своей охоты не невредимой, увидел он, — тёмный отпечаток ладони был выжжен на бледном мраморе её горла. Жан-Франсуа хорошо знал её боль, и рука его скользнула к собственным ранам, когда он мрачно глянул на их источник.

Последний угодник-среброносец лежал распростёртый пред троном Марго, столь недвижный и бледный, что на миг Жан-Франсуа подумал, не мёртв ли он. Кожа одежд и сама плоть его были изодраны, и он был покрыт кровью, аромат которой, вопреки воле историка, отозвался в нём трепетом. Правая нога Габриэля была истерзана до кости, и под свалявшимися волосами и кровью историк увидел, что там, где когда-то два аккуратных шрама-слезинки тянулись под штормовой серостью правого глаза угодника-среброносца, теперь четыре великие борозды были прорыты сквозь бровь и щёку.

Сам глаз исчез совершенно.

Но взор Жан-Франсуа недолго задержался на ранах Габриэля. Пока он изучал павшего угодника-среброносца, не вполне уверенный, что чувствовать, снова тот ливень тёплых поцелуев защекотал его затылок, заставив его обернуться и оглядеть последнюю фигуру в комнате.

Он был для прекрасного тем, чем океан для дождевой капли. Чем солнце для лун. На вид зюдхеймского рода, длинные косы чёрных волос струились по широким плечам, продетые крошечными золотыми побрякушками. Он носил сюртук и штаны из серой бархатной парчи, золотой змей с глазами из тёмного опала скалывал его шейный платок. Кожа его была не мрамором, но обсидианом, глаза черны, как забвение. Глядя на это создание, Жан-Франсуа не мог не подумать об описании Габриэлем древнего, которого он сразил в соборе Леона.

Безотраднейшая краса.

Божественная смерть.

— Кариим Илон из Крови Илон, старейший своей линии и Приор Шёпотов, — сказала Марго. — Могу ли я представить моего младшего, Маркиза Жан-Франсуа.

— Не красавец ли ты, — выдохнул вампир.

Создание по имени Кариим шагнуло вперёд — словно бы не двигаясь, текучее, змеистое, протянув руку, чтобы прижать нежнейшую ласку к щеке Жан-Франсуа. От малейшего касания тех кончиков пальцев маркиз был расплетён, колени подкосились, ресницы затрепетали, когда то прекрасное создание подхватило его в объятия, заключив в объятие глубокое, и мягкое, и шелковистое, и низкий стон выскользнул меж его зубов, когда те руки блуждали, те губы скользили ближе, те глаза поглощали его целиком, влача его вниз, вниз, в место, где не было желания, лишь нужда, лишь…

— Жан-Франсуа, — сказала Марго.

Маркиз моргнул, придя в себя. Он снова стоял пред тем троном, и его Императрица разглядывала его со слегка поднятой бровью. Приор Шёпотов вовсе не двинулся, разглядывая историка ночно-чёрными глазами и призраком улыбки. Маркиз понял, что сделал бы почти что угодно в тот миг, чтобы